Учебный электронный файл

Парадоксы христианства В нашем мире сложно не то, что он неразуме н, и даже не то, что он разумен. Чаще всего беда в том, что он разумен - но не со всем. Жизнь - не бессмыслица, и все же логике она не по зубам. На вид она чуть- чуть логичней и правильней, чем на самом деле; разумность ее - видна, бессв язность - скрыта. Приведу довольно поверхностную параллель. Представьте, что математик с Луны изучает человека. Конечно, он сразу уви дит, что наше тело - двойное. Человек - это пара, два близнеца, правый и левый. Заметив, что правой руке и правой ноге соответствуют левые, лунный иссле дователь предскажет, что слева и справа одинаковое число пальцев, глаз, у шей, ноздрей и даже мозговых полушарий. Он выведет закон, и, обнаружив слев а сердце, смело предскажет, что оно есть и справа. Тут он ошибется - именно т огда, когда особенно уверен в своей правоте. В том-то и неожиданность, в том-то и ненадежность, что все чуть-чуть отклон яется от разумной точности, словно в мироздание закралась измена. Апельс ин или яблоко достаточно круглы, чтобы сравнить из с шаром; и все же они - не шары. Сама земля - как апельсин. Она достаточно кругла, чтобы простаки-астр ономы назвали ее шаром; и все же она - не шар. Вершина зовется пиком, словно к ончается тончайшим острием; но и это не так. Во всем на свете что-то чуть-чуть неточно. Не все можно взять логикой, но вы ясняется это в последний момент. Земля округла, и нетрудно выяснить, что к аждый дюйм ее - изогнут. Однако ученые все ищут и ищут Северный полюс, стре мясь к плоской площадке. Ищут они и сердце человеческое, а если находят, то обычно на другой стороне. Так можно проверять глубину и ясность взгляда. Глубоко и ясно видит тот, к то может предугадать эту потаенную неправильность. Увидев две руки и две ноги, лунный человек выведет, что у людей - по две ключицы и по два мозговых полушария. Но если он угадает, где у нас сердце, нам придется признать его не только ученым. Именно это случилось с христианством. Оно не просто вывело логичные исти ны - оно становится нелогичным там, где истина неразумна. Оно не только пра вильно - оно неправильно там, где неправильна жизнь. Оно следует за тайной неточностью и ждет неожиданного. Там, где истина разумна и проста, и оно не сложно; но упорно противится простоте там, где истина тонка и сложна. Оно п ризнает, что у нас две руки, но ни за что не признает (сколько бы ни бились мо дернисты), что у нас два сердца. В этой главе я постараюсь показать одно: ко гда что-то в христианском учении кажется нам странным, мы обнаруживаем в конце концов ту же странность и в истине. Как я уже говорил, теперь нередко считают, что та или иная вера невозможна в наш век. Конечно, это - нелепость - в любом веке можно верить во что угодно. Однако в определенном смысле вера связана с веком: в сложную эпоху основ аний для веры больше, чем в простую. Если христианство годно для Бирминге ма, это докажет больше, чем его пригодность для Мерсии[1]. Чем сложнее совпа дение, тем оно убедительней. Если узор снежинки похож на Эдинбургскую темницу[2], это может быть случай ностью; если все снежинки в точности повторяют узор лабиринта в Хэмптон- Корте[3], я бы скорей назвал это чудом. Именно такое чудо напоминает мне фил ософия христианства . Современный мир так сложен, что совпадение доказыв ает больше, чем в старые века. Я начал доверять христианству в Ноттинг-хил ле и Бэттерси[4]. Не случайно вера изобилует тонкостями догм, раздражающими тех, кто восхи щается, не веря. Верующий гордится сложностью догматики, как гордится уч еный сложностью науки. Чем догмы сложнее, тем убедительней совпадения. Б алка или камень могут случайно прийтись как раз по дыре; ключ со скважино й случайно совпасть не могут. Они сложны; если ключ подошел, значит, он от э той двери. Однако полнота совпадения очень усложняет мою задачу. Как опишу я т акие горы истины? Трудно защищать то, во что веришь полностью. Куда легче, если ты убежден наполовину; если ты нашел два-три довода и можешь их приве сти. Но убежден не тот, для которого что-то подтверждает его веру. Убежден тот, для кого все ее подтверждает, а все на свете перечислить трудно. Чем б ольше у него доводов, тем сильнее он смутится, если вы попросите их привес ти. Спросим врасплох обычного, неглупого человека, почему он предпочитает ц ивилизацию варварству, и он растерянно забормочет: 'Ну, как же, вот книжный шкаф... и уголь... и рояль... и полиция...' Защищать цивилизацию трудно, слишком м ного она дала, столько сделала! Казалось бы, если доводов много, ответить п роще простого; на самом деле именно поэтому ответить невозможно. Вот почему в убежденном человеке есть какая-то неуклюжая беспомощность. Вера столь велика, что нелегко и нескоро привести ее в движение. Особенно трудно еще и то, что доказательство можно начать с чего угодно. Все дороги ведут в Рим - отчасти поэтому многие туда не приходят. Защищая христианст во, я могу начать с любого предмета - скажем, с репы или с такси. Однако мне х очется, чтобы меня поняли; и будет умнее, если я протяну дальше нить предыд ущей главы - той, где я говорил о первом из мистических совпадений или, вер ней, мистических подтверждений. Все, что я знал о христианском богословии, отпугивало меня. Я был язычнико м в двенадцать лет, полным агностиком - в шестнадцать и просто не могу себе представить, чтобы кто-нибудь перевалил через семнадцать, не задумавшис ь над таким простым вопросом. Конечно, я питал смутное почтение к отвлече нному творцу и немалый исторический интерес к основателю христианства. Я считал Его человеком, хотя и чувствовал, что даже в этом виде Он чем-то лу чше тех, кто о Нем пишет. Их я читал - во всяком случае, я читал ученых скепти ков; а больше не читал ничего, то есть ничего о христианстве и о философии . Правда, я любил приключенческие книжки, которые не отступают от здравой и славной христианской традиции; но этого я не знал. Я не читал тогда аполо гетов[5], да и сейчас читаю их мало. Меня обратили не они. Гексли, Герберт Спенсер и Бредлоу[6] посеяли в моем уме первые сомнения. На ши бабушки не зря говорили, что вольнодумцы будоражат ум. И верно, они его будоражат. Мой ум они совсем взбудоражили. Начитавшись рационалистов, я усомнился в пользе разума; кончив Спенсера, я впервые задумался, была ли в ообще эволюция; а когда я отложил атеистические лекции Ингерсолла[7], стра шная мысль пронзила мой мозг. Я был на опасном пути. Да, как ни странно, великие агностики будили сомнения более глубокие, чем те, которыми мучались они. Примеров можно привести очень много. Приведу о дин. Пока я читал и перечитывал, что говорят о вере нехристиане и антихрис тиане, страшное ощущение медленно и неуклонно овладевало мной: мне все с ильнее казалось, что христианство - в высшей степени странная штука. Мало того, что его пороки были один хуже другого - они еще и противоречили друг другу. На христианство нападали со всех сторон и по самым несовместимым причинам. Не успевал один рационалист доказать, что оно слишком восточное, как дру гой не менее убедительно доказывал, что оно слишком западное. Не успевал я возмутиться его вопиющей угловатостью, как мне приходилось удивлятьс я его гнусной, сытой округлости. Если читателю это незнакомо, я рассмотрю несколько случаев - первые, какие вспомню. Приведу я их четыре-пять; остане тся еще полсотни. Например, меня очень взволновало обличение бесчеловечной печали христ ианства; я ведь считал тогда (как, впрочем, и теперь), что искренний пессими зм - страшный грех. Неискренний пессимизм - светская условность, скорее да же милая; к счастью, почти всегда пессимизм неискренен. Если христианств о и впрямь неуклонно противилось радости, я был готов немедленно взорват ь собор Святого Павла. Но - странное дело! - убедительно доказав мне в главе 1, что христианство мра чнее мрачного, мне доказывали в главе 2, что оно чересчур благодушно. Сперв а мне говорили, что оно слезами и страхами мешает нам искать счастье и сво боду, а потом - что оно глушит нас утешительным обманом и держит всю жизнь в розовой детской. Один великий агностик негодовал: почему христиане не считают природу бе згрешной, а свободу - легкой? Другой, тоже великий, сетовал, что 'лживые покр овы утешенья, благочестивой сотканы рукой', скрывают от нас жестокость п рироды и полную невозможность свободы. Не успевал один скептик сравнить христианство с кошмаром, как другой сравнивал его с кукольным домиком. Обвинения уничтожали друг друга, а я удивлялся. Христианство не могло бы ть - одновременно, сразу - ослепительно белой маской на черном лице мира и черной маской на белом лице. Неужели христианская жизнь так приятна, что христиане трусливо бегут к ней от всего тяжелого, и в то же время так ужасн а, что только дурак ее выдержит? Если христианство искажает мир, то в какую же сторону? Как ухитряется оно стать сразу и розовыми, и черными очками? Я смаковал, как все юнцы той эпохи, горькое обвинение Суинберна: Ты победил, о бледный Галилеянин, мир серым стал в дыхании твоем.[8] Но вот я читал то, что Суинберн написал о язычестве (например, 'Аталанту'), и выяснилось, что до Галилеянина мир, если это возможно, был еще серее. Суинб ерн, в сущности, говорил, что жизнь предельно мрачна; и все же Христу как-то удалось омрачить ее еще. Тот, кто уличал христианство в пессимизме, сам ок азывался пессимистом. Я удивлялся все больше. Мне даже подумалось на мин уту - правильно ли, что о радости и вере властно судят те, кто не знает ни вер ы, ни радости? Не подумайте, я не счел, что обвинения - лживы или обвинители - глупы. Я прост о решил, что христианство очень уж чудовищно. Иногда у кого-то встречаютс я два противоположных порока - но такой человек необычен. Бывают, наверно е, люди, частью очень толстые, а частью - очень тощие; но все это странно. В ту пору я думал только о странностях христианства; я еще не подозревал о стр анностях рационализма. Другой пример. Очень серьезным доводом против христианства были для мен я рассуждения о его робости, нерешительности, трусости, особенно же - о его отказе от сопротивления и борьбы. Великие скептики XIX века были мужествен ны и тверды; Бредлоу - в пылком духе, Гексли - в сдержанном. По сравнению с ни ми христианство казалось каким-то беззубым. Я знал евангельский парадокс о щеке; знал, что священники не сражаются; сл овом, сотни доводов подтвердили, что христианство пытается превратить м ужчину в овцу. Я читал это, верил и, не прочитай я ничего другого, верил бы и сейчас. Но я прочитал и другое. Я перевернул страницу моего агностическо го Писания, и вместе с ней перевернулся мой мозг. Оказывается, христиан надо было ненавидеть не за то, что они мало борются, а за то, что они борются слишком много. Как выяснилось, именно они разожгли все войны. Они утопили мир в крови. Только что я сердился на то, что христиа не никогда не сердятся. Теперь надо было сердиться, что они сердятся слиш ком много, слишком страшно; гнев их затопил землю и омрачил небо. Одни и те же люди обличали кроткое непротивление монахов и кровавое наси лие крестоносцев. Несчастное христианство отвечало и за то, что Эдуард И споведник не брал меча, и за то, что Ричард Львиное Сердце его взял[9]. Мне об ъясняли, что квакеры - единственные последовательные христиане, а резня Кромвеля или Альбы - типично христианское дело[10]. Что могло все это значить? Что же это за учение, которое запрещает ссору и вечно разжигает войны? В какой стране родилось это беззубое и кровожадно е чудище? Христианство становилось все непонятней. Третий пример - самый странный, так как здесь вступает в игру единственно е серьезное возражение против христианства. Действительно, христианст во - всего лишь одна из вер. Мир велик, людей много, они очень разные. Можно с казать, не греша против логики, что христианство годится одним, не годитс я - другим; что оно родилось в Палестине и укоренилось в Европе. Когда я был молод, это меня вполне убеждало; я склонялся к любимой доктрине этически х обществ: есть одна огромная, неосознанная церковь, основанная на том, чт о совесть - вездесуща. Меня учили, что религия разъединяет людей, зато мора ль - объединяет. В самых дальних веках и землях душа находит разумный нравственный закон . Мы отыщем Конфуция под китайским деревом, и он напишет: 'Не укради'; расшиф руем темнейшие иероглифы в древней пустыне - и прочитаем: 'Дети не должны л гать'. Я верил, что люди - братья во здравом нравственном чутье; верю и сейча с, хотя не только в это. И меня очень сильно огорчало, что, по свидетельству скептиков, христианство отказывало целым эпохам и империям в справедли вости и разуме . Но тут я удивился снова. Скептики считали все человечество, от Плато на до Эмерсона[11], единой церковью, но утверждали, тем не менее, что мораль з ависит от века и добро одной эпохи становится злом в другой. Если я, предпо ложим, затоскую по алтарю, мне скажут, что он не нужен, потому что люди (наши братья) дали нам общую, единую веру, включающую все вековые обычаи и идеал ы. Но если я робко замечу, что один из таких обычаев и есть богослужение, мо й назидательный агностик сделает полный поворот и объяснит, что люди все гда прозябали во мраке дикарских суеверий. Христианство обвиняли без устали в том, что оно считает одних познавшими свет, других - пребывающими во тьме. Однако те же обвинители гордились, чт о их прогресс и наука - удел просвещенных, а все остальные так и скончались в невежестве. Главный недостаток христианства оказывался их главным до стоинством. И недостаток, и достоинство они очень подчеркивали, и что-то т ут было нечисто. Когда речь заходила об язычнике и скептике, они вспомина ли, что у них одна вера; когда речь заходила о мистике, они поражались, кака я глупая вера у некоторых. Мораль Эпиктета хороша, потому что мораль неиз менна. Мораль Боссюэ плоха, потому что мораль изменилась. Она изменилась за двести лет, но не за две тысячи. Это становилось подозрительным. Мне начинало казаться, что дело тут не в исключительной порочности христианства, способного совместить несовм естимое, а в том, что всякая палка хороша для борьбы с ним. Что же это за учен ие, если его так хотят опровергнуть и, по ходу дела, готовы опровергнуть са мих себя? Примеры множились, куда ни глянь. Слишком долго приводить все, но, чтобы вы не подумали, что я произвольно выбрал три, приведу еще несколько. Одни пис али, что христианство подтачивает семью, уводит женщин от детей и дома к у единению и созерцанию. Другие (немного посовременней) писали, что оно пре ступно сковывает нас узами семьи, привязывает женщину к детям и дому, не д авая ей предаться созерцанию. Ссылаясь на некоторые стихи из Посланий, христианство обвиняли в презре нии к женскому разуму и тут же сами презирали его, заметив, что 'только жен щины' еще ходят в церковь. Вот еще: христианство порицали за восхваление б едности, за пост и власяницу, и сразу, тут же, ругали за склонность к обряда м, за раки из порфира и золотую парчу. Опять то же самое - и тусклая простота , и многоцветная пышность! Христианство винили в том, что оно сковывает половую жизнь, но Бредлоу и М альтус[12] считали, что оно ее сковывает мало. То и дело я слышал о сухости - и о разгуле чувств. В одной и той же атеистической брошюре я прочитал, что в х ристианстве нет единства ('Один говорит одно, другой - другое') и что ему не х ватает свободы спора ('А ведь только разница мнений держит мир'). В одной и т ой же беседе один и тот же вольнодумец, мой приятель, ругал христианство з а антисемитизм и за еврейское происхождение. Я хотел быть объективным тогда, хочу и сейчас. И не решил, что все нападки - л живы. Я решил, что христианство - единственное в своем роде. Соединение таких ужасов дает что-то странное и небывалое. Встречаются на свете люди, соединяющие мотовство со скупостью, но их немного. Бывают раз вратники-чистоплюи, их тоже немного. Если действительно существует эта с месь кровожадности с беззубостью, роскоши с убожеством, сухости с похоть ю очей, женоненавистничества с женской глупостью, мрачнейшего уныния с д урацким благодушием - если она существует, она предельно, поразительно у жасна. Мои рассудительные наставники не объяснили, почему христианство так чу довищно. Для них (в теории) оно было просто одним из обычных мифов или забл уждений. Они не давали мне ключа, а чудище тем временем перерастало преде лы естественного. Его поразительная порочность становилась непонятной , как непогрешимость папы. Всегда ошибаться так же странно, как не ошибать ся никогда. И я подумал: не порождение ли это преисподней? Действительно, е сли Иисус - не Христос, он не кто иной, как Антихрист. И тут в один прекрасный час странная мысль поразила меня словно беззвучн ый удар грома. Мне пришло в голову еще одно объяснение. Представьте, что вы слышите сплетни о незнакомом человеке. Одни говорят, что он слишком высо к, другие - что он слишком низок; одни порицают его полноту, другие - его худо бу; одни называют его слишком темным брюнетом, другие - светлым блондином. Можно предположить, что он очень странный с виду. Но можно предположить и другое: он такой, как надо. Для великанов он коротк оват, для карликов - слишком длинен. Старые обжоры считают его тощим, стары е денди - тучноватым на их изысканный вкус. Шведы, светлые, как солома, назо вут его темным; негры - светлым. Короче говоря, это чудище - просто обычный и ли, вернее, нормальный человек. Быть может, и христианство нормально, а кри тики его - безумны каждый на свой лад? Для язычества добродетель - компромисс; для христианства - схватка, столк новение двух, казалось бы, несовместимых свойств. Конечно, на самом деле н есовместимости нет; но сочетать их действительно трудно. Возьмем тот клю ч, которым мы пользовались, когда говорили о самоубийце, и подумаем о смел ости. Настоящая смелость - почти противоречие: очень сильная любовь к жизни вы ражается в готовности к смерти. Любящий жизнь свою погубит ее, а ненавидя щий сохранит[13]. Это не мистическая абстракция, а бытовой совет морякам и а льпинистам; его можно напечатать в путеводителе по Альпам или в строевом уставе. В этом парадоксе - суть мужества, даже самого грубого. Человек, отрезанный морем, спасется, только если рискнет жизнью. Солдат, о круженный врагами, пробьется к своим только в том случае, если он очень хо чет жить и как-то беспечно думает о смерти. Если он только хочет жить - он тр ус и бежать не решится. Если он только готов умереть - он самоубийца; его и у бьют. Он должен стремиться к жизни, яростно пренебрегая ею; смелый любит ж изнь, как жаждущий - воду, и пьет смерть, как вино. Ни один философ, мне кажется, не сумел выразить этой романтической и непр остой истины; не выразил ее и я. Христианство же сделало больше: оно прочер тило границу между ракой святого и страшной могилой самоубийцы - показал о, как далеки друг от друга смерть ради смерти и смерть ради жизни. Поэтому и осенила наши копья тайна рыцарства - христианской смелости, презрения к смерти, а не китайской смелости, презрения к жизни. Тут я стал замечать, что этот принцип - ключ ко всем проблемам этики. Возьм ем другой пример - скромность. Как найти равновесие между гордыней и само уничижением? Обычный язычник (или агностик) просто скажет, что он доволен собой, хотя не слишком - есть люди лучше его, есть и похуже. Словом, он высоко держит голов у - но не задирает нос. Это разумно и достойно; однако, можно возразить, как м ы возражали Мэтью Арнольду. Компромисс обесценил обе крайности, в нем нет силы, нет чистоты цвета. Так ая гордость не поднимет сердце, словно зов боевых труб; ради нее не оденеш ься в золото и пурпур. Такая скромность не очистит душу огнем, не сделает п розрачной, как стекло, не уподобит нас ребенку, сидящему у подножия трав. Ч тобы увидеть чудо, надо смотреть снизу - Алиса стала очень маленькой, чтоб ы проникнуть в сад. Умеренная, разумная скромность лишает нас и поэзии гордости, и поэзии см ирения. Христианство пошло своим странным путем и спасло их, обе. Оно разделило понятия и довело каждое до предела. Человек смог гордиться , как не гордился никогда; человеку пришлось смириться, как он никогда не с мирялся. Я - человек, значит, я выше всех тварей. Но я - человек, значит, я ниже всех грешников. Смирению пессимизма - презрению к людям - пришлось уйти. За глохли сетования Екклесиаста: 'Нет у человека преимущества перед скотом ' - и горькие слова Гомера о печальнейшей из тварей земных[14]. Человек оказался подобием Божьим, гуляющим в саду. Он лучше скота; печале н же он потому, что он не скот, а падший Бог. Великий грек говорил, что мы пол заем по земле, как бы вцепившись в нее. Теперь мы ступаем твердо, как бы поп ирая землю. Человек так велик для христиан, что его величие могут выразить толь ко сияние венцов и павлиньи перья опахал. Но человек так мал и слаб, что эт о выразят только пост и розга, белый снег святого Бернарда и серая зола До миника[15]. Когда христианин думает о себе, у него достаточно причин для самой горьк ой правды и самого беспощадного уничижения. Реалист или пессимист может разгуляться вволю. Пусть зовет себя дураком или даже проклятым дураком ( хотя здесь есть привкус кальвинизма); только пусть не говорит, что дураки не стоят спасения. Пусть не говорит, что человек - вообще человек - ничего н е стоит. Христианству и тут удалось соединить несоединимое, соединить противоп оложности в самом сильном, крайнем виде. Себя самого надо ценить как можн о меньше, душу свою - как можно больше. Возьмем другой пример - сложную проблему милосердия, которая кажется так ой простой немилосердным идеалистам. Милосердие - парадокс, как смирение и смелость. Грубо говоря, 'быть милосердным' - значит прощать непроститель ное и любить тех, кого очень трудно любить. Представим снова, как рассудил бы разумный язычник. Он сказал бы, вероятн о, что одних простить можно, других - нельзя; что над рабом, стащившим вино, м ожно посмеяться, а раба, предавшего господина, нужно убить и не прощать да же мертвого. Если поступок простителен, человека можно простить, и наобо рот. Это разумно, даже мудро; но это - смесь, компромисс, раствор. Где чистый ужас перед неправдой, который так прекрасен в детях? Где чистая жалость к человеку, которая так прекрасна в добрых? Христианство нашло выход и здесь. Оно взмахнуло мечом - и отсекло преступ ление от преступника. Преступника нужно прощать до седмижды семидесяти [16]. Преступление прощать не нужно. Раб, укравший вино, вызывал и раздражени е, и снисхождение. Этого мало. Мы должны возмущаться кражей сильнее, чем пр ежде, и быть добрее к укравшему. Гнев и милость вырвались на волю, им есть т еперь, где разгуляться. И чем больше я присматривался к христианству, тем яснее видел: оно установило порядок, но порядок этот выпустил на волю все добродетели. Свобода чувств и разума не так проста, как нам кажется. Здесь нужен баланс , именно такой, какой вносят законы в свободу политическую. Средний эстет- анархист, стремящийся к бесформенной свободе чувств, попадает в ловушку - он ничего не может чувствовать. Он разбивает оковы дома, чтобы отдаться поэзии; но, не зная этих оков, он уже не поймет 'Одиссеи'. Он освобождает себя от патриотизма и национальных предрассудков; освоб ождает тем самым и от 'Генриха V'[17]. Он - за пределами литературы, он - не свобод ней, чем фанатик. Ведь если между вами и миром - стена, важно ли, с какой вы ст ороны? Никому не нужна свобода от всего на свете; нужна иная свобода. Можно освободить вас от чувств, как освобождают из тюрьмы; можно освобод ить и так, как выгоняют из города. И вот, как же выйти за стену, выпустить чув ства на волю и не наделать зла? Эту задачу решила церковь, провозгласив св ой великий парадокс о совместимости несовместимых начал. Она знала и вер ила, что дьявол воюет с Богом; она восстала против дьявола; в беде и смятен ии мира ее гнев и ее радость загремели во всю силу, как водопад или стихи. Святой Франциск мог славить все доброе радостней, чем Уитмен. Святой Иер оним мог обличать все злое мрачнее, чем Шопенгауэр. И радость, и мрачность вышли на волю, потому что обе стали на свое место. Теперь оптимист вправе с лавить веселый зов труб и пурпур знамен; но не вправе сказать, что бой не н ужен. Пессимист волен предупредить об увечьях и усталости, но не вправе с казать, что битву все равно не выиграть. Так было во всем, чего бы я ни коснулся: с гордостью, состраданием, противл ением злу. Церковь не только сохранила несовместимые на первый взгляд ве щи - она довела их до накала, который в миру ведом разве что анархистам. Кро тость стала безумней безумия. Христианство перевернуло нравственность; его добродетели поразительн ей языческих, как злодеяния Нерона поразительней будничных проступков. Дух гнева и дух любви стали странными и прекрасными: ярость святого Фомы ринулась, как пес, на величайшего из Плантагенетов[18], жалость святой Екат ерины целовала головы на плахе[19]. Стихи воплотились в жизнь. Эти величие и красота действий исчезли вместе с мистической верой. Святые в своем смирении действовали великолепно, как в театре. Мы для это го слишком горды. Наши наставники ратуют за реформу тюрем; но вряд ли нам д оведется увидеть, как видный филантроп целует обезглавленное тело, пока его не кинули в известь. Они обличают миллионеров, но вряд ли мы увидим, ка к Рокфеллера секут в храме. Да, обвинения секуляристов не только сбивают с толку - они помогают понят ь христианство. Наша церковь действительно довела до предела и девствен ность, и семью - они сверкают рядом, как белизна и багрец на щите святого Ге оргия. Христианству всегда была присуща здоровая ненависть к розовому. В отличие от философов, оно не терпит мешанины; не терпит того компромисса между белым и черным, который так недалек от грязно-серого. Быть может, мы выразим все христианское учение о целомудрии, если скажем, что белое - цвет, а не бесцветность. Все, о чем я толкую, можно сказать и так: х ристианство стремится сохранить оба цвета и яркими, и чистыми. Его решен ие - не смешанный цвет, не желтовато-рыжий, не лиловый. Скорее оно похоже на переливчатый шелк, где яркие, блестящие нити идут рядом - а то и образуют з нак креста. Точно так же, конечно, обстоит дел, когда христианство обвиняют и в непрот ивлении, и в воинственности. Конечно, оба обвинения верны. Оно действител ьно вручало меч одним, вырывало его у других. Те, кто воевал, были страшны, к ак молния, те, кто не воевал - спокойны, как статуя. Что ж, Церковь умеет использовать и своих ницшеанцев, и своих толстовцев. Что-то есть в бою, если столько прекрасных людей любили битву. Что-то есть в непротивлении, если стольких прекрасных людей радовала полная неприч астность к войне. Но Церковь не дала исчезнуть ни тому, ни другому. Она сох ранила обе добродетели. Тот, кто, как монах, не мог пролить крови, просто ст ановился монахом. Такие люди были не сектой, а особым человеческим типом, вроде клуба. Монахи говорили все, что сказал Толстой; оплакивали жестоко сть битвы и обличали пустоту отмщения. Но толстовцы недостаточно правы, чтобы вытеснить из мира всех других; в в ека веры им не давали полной власти, и мир не лишился по их вине последней битвы сэра Джеймса Дугласа[20] или знамени Иоанны. А иногда чистая милость и чистая ярость сочетались в одном человеке - так, выполнив пророчества, л ев и ягненок возлегли рядом в сердце святого Людовика. Не забудьте, текст этот толкуют однобоко. Многие, особенно те же толстовцы, считают, что, возлегши рядом с ягненком, лев уподобился ему. Да это же аннексия, империализм-ягненок просто погло тил бы льва, как лев поглощал его. Дело в другом. Может ли лев лечь рядом с яг ненком и сохранить царственное величие? Так спросила Церковь; такое чудо она свершила. Вот это я и имел в виду, кода говорил о скрытых странностях жизни. Церковь поняла, что сердце слева, а не посередине; что земля - и шар, и не шар. Христиа нское учение открыло, где и в чем жизнь неразумна. Оно не только постигло з акон - оно предсказало исключения. Те, кто полагает, что христианство изоб рело сострадание, недооценивают христианство. Сострадание мог изобрес ти всякий; всякий это и делал. А вот совместить сострадание с суровостью м ог только тот, кто предвидит странные нужды человека; ведь никто не хочет, чтобы большой грех прощали ему словно маленький. Всякий мог сказать, что жить - не очень хорошо и не очень плохо. А вот понять , до какой черты можно ощущать зло жизни, не закрывая от себя добра, - это отк рытие. Всякий мог сказать: 'Не возносись и не юродствуй'; поставить предел. Но тот, кто скажет: 'Здесь гордись, а вот здесь - юродствуй', людей освободит. Сила христианской этики в том, что она открыла нам новое равновесие. Языч ество - как мраморная колонна; оно стоит прямо, ибо оно пропорционально и с имметрично. Христианство - огромная, причудливая скала: кажется, тронешь ее - и упадет, а она стоит тысячи лет, ибо огромные выступы уравновешивают друг друга. В готическом храме все колонны разные и все нужны. Святой Фома Беккет носил власяницу под золотой и пурпурной парчой, и ему была польза от власяницы, окружающим - от парчи; наши миллионеры явля ют другим мрачный траур, а золото держат у сердца. Не всегда равновесие - в одном человеке, часто оно во всем теле Церкви. Монах предавался молитве и посту в северных снегах - и южные города могли украшать себя цветами. Пустынник пил воду в песках Сирии - и крестьяне мог ли пить сидр в английских садах. Христианский мир удивительней и сложней языческой империи. Так, Амьенский собор не лучше, а сложней и удивительне й Парфенона. Если вам нужен довод из современности, подумайте о том, почему христианс кая Европа, оставаясь единым понятием, раскололась на маленькие страны. Патриотизм - великий пример такого, нового равновесия. Языческая империя повелевала: 'Вы - римские граждане, уподобьтесь же друг другу. Пусть герма нец не будет таким послушным и медлительным, галл - таким мятежным и быстр ым'. Христианская Европа, ведомая чутьем, говорит: 'Пусть немец останется мед лительным и послушным, чтобы француз мог быть мятежным и быстрым. Нелепи ца, именуемая Германией, уравновесит безумие, именуемое Францией'. И, наконец, самое главное. Если мы не скажем об этом, мы не поймем то, чего ни как не могут понять враждебные историки христианства. Я имею в виду чудо вищные схватки из-за мельчайших тонкостей догмы, истинные землетрясени я из-за жеста или слова. Да, речь шла о дюйме, но дюйм - это все, когда надо удер жать равновесие. Ослабьте одно, и другое станет сильнее, чем надо. Пастырь вел не овец, а тигров и диких быков - каждая из доктрин могла обернуться ер есью и разрушить мир. Помните, что Церковь - укротительница львов; очень уж опасны ее учения. Неп орочное зачатие, смерть Бога, искупление грехов, выполнение пророчеств м ожно, сдвинув чуть-чуть в сторону, превратить во что-то ужасное или кощунс твенное. Ювелиры Средиземноморья упустили крохотное звено - и лев древнего отчая нья сорвался с цепи в северных лесах.[21] О самих богословских спорах я скажу позже. Здесь мне важно напомнить, что мельчайшая ошибка в доктрине может разрушить всю человеческую радость. Неточная фраза о природе символа сломала бы лучшие статуи Европы. Оговор ка - остановила бы все пляски, засушила бы все рождественские елки, разбил а пасхальные яйца. Доктрины надо определять строже строгого хотя бы для того, чтобы люди могли вольнее радоваться. Церкви приходится быть очень осторожной, хотя бы для того, чтобы мир забывал об осторожности. Вот она, поразительная романтика ортодоксии. Люди, как это ни глупо, говор ят, что правая вера скучна, безопасна и тяжеловесна. На самом деле нет и не были ничего столь опасного и занимательного. Ортодоксия - это нормальнос ть, здоровье, а здоровье - интересней и трудней безумия. Тот, кто здоров, пра вит несущимися вскачь конями, придержит тут, приотпустит там - и держит ра вновесие стойко, как статуя, арифметически точно. Церковь ранних веков не была тупой и фанатичной, она укротила многих дик их коней; но нельзя сказать, что она била в одну точку. Она разила вправо и в лево, сокрушая огромные опасности. Она сокрушила арианство, хотя все земные силы чуть не сделали ее слишком земной, и тут же принялась за восточные ереси, чуть не сделавшие ее слишко м бесплотной. Она никогда не шла удобным путем, не подчинялась условност ям, не становилась приличной, осторожно-разумной. Легче было, в IV веке, поддаться земной власти ариан. Легче было, в XVII веке, спо лзти в бездонную пропасть предопределения. Легко быть безумцем, легко бы ть еретиком. Проще всего - идти на поводу у века, труднее всего - идти, как ше л. Легко быть модернистом; легко быть снобом, легко угодить в одну из тех л овушек, которые - мода за модой, секта за сектой - стоят на пути Церкви. Легко упасть; падают под многими углами, стоят - только под одним. Легче ле гкого поддаться любому из поветрий, от агностицизма до христианской нау ки. Но избежать их - истинный подвиг, от которого захватывает дух. И я вижу, как, громыхая, мчится по векам колесница, дикая Истина правит ею и тусклые ереси падают перед ней. Комментарии: 1.Мерсия - англосаксонское королевство в Ц ентральной Англии (IV-IX вв.) 2.Эдинбургская темница - вероятно, имеется в виду древнейшая часть замка в Эдинбурге (Шотландия), построенная в VI-VIII вв. 3.Хэмптон-корт - самый большой дворец в Англии, подарен Генриху VIII в 1526 г. Лабир инт - один из аттракционов при дворе. 4.Ноттинг-хилл и Беттерси - бедные районы Лондона. 5.Апологеты - защитники учения; специально это название применяется к хри стианским писателям II-III века, отстаивающим христианство в полемике с язы чеством. 6 .Бредлоу Чарльз (1833-1891) - сторонник отделения церкви от государства, известынй журналист, писал под псевдонимом 'Иконоборец'. 7.Ингерсолл Роберт Грин (1833-1899) - американский юрист и политический деятель, с ам давший себе прозвище 'Великого агностика', автор книг 'Суеверие', 'Ошибк а Моисея' и др. 8.Цитата из 'Гимна Прозерпине' А. Ч. Суинберна 9.Ричард Львиное Сердце - Ричард I (1157-1199), король Англии с 1189 г., большую часть жиз ни провел на войне, участвовал в крестовых походах. 10.Кромвель Оливер (1599-1658) - вождь английской буржуазной революции, протектор ( правитель) Англии с 1653 г., утопил в крови католическое восстание ирландцев. Герцог Альба, Фернандо Альварес де Толедо (1507-1582) - испанский полководец, вве л в Нидерландах режим террора для подавления реформаторского движения ( гезов). 11.Эмерсон Ральф Уолдо (1803-1882) - американский философ, идеалист, считавший прир оду воплощением Духа. 12.Мальтус Томас (1766-1834) - английский ученый экономист, основатель особого эко номико-демографического учения - мальтузианства. Мальтузианство счита ет основной причиной экономических трудностей перенаселение и полагае т необходимыми войны, стихийные бедствия и проч. в качестве ограничителя прироста населения. 13.Ср.: 'Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохр анит ее в жизнь вечную' (Ин., XII, 25) 14.Честертон цитирует библейский текст: 'Потому что участь сынов человече ских и участь животных - участь одна; как те умирают, так умирают и эти, одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом; потому что все - суета!' (Еккл. III, 19). О печальнейшем уделе обреченного на смерть человека Гом ер говорит постоянно. 15.Святой Бернард из Аосты - протодьякон в Аосте, основатель в 1050 г. монастыря на Пеннинских Альпах, расположенного на высоте 8114 футов на переволе Больш ой Сен-Бернар. Серая зола - символ покаяния, поскольку дело ордена пропове дников, основанного святым Домиником - покаяние за грехи мира. 16.Преступника нужно прощать до седмижды семидесяти - Ср.: Мф., XVI II, 22 17.'Генрих V' - трагедия У. Шекспира. При короле Генрихе V Англия добилась н аибольших успехов в войне с Францией. 18. величайший из Плантагенетов - Генрих II (1132-1189), английский коро ль с 1154 г. Укрепляя церковную власть, столкнулся с противлением церкви, в пе рвую очередь, епископа Кентерберийского, Фомы Беккета. Фома Беккет был у бит в храме по приказу короля. После убийства Генриху II пришлось принести публичное покаяние. 19. жалость святой Екатерины целовала головы на плахе - извест ный эпизод из жизни святой Екатерины Сиенской - она навещала в тюрьме и со провождала на казнь осужденного рыцаря Николаса ди Тольдо. Отрубленную голову казненного она взяла в руки и поцеловала. 20.Дугласы - знаменитый шотландский род, оставивший много героев и в истори и, и в поэзии. Здесь скорее всего речь идет о сэре Джеймсе Дугласе (1286-1330), кото рый после нескольких набегов на Англию отправился в Святую землю и был у бит в пути. 21. лев древнего отчаянья сорвался с цепи в северных лесах - Че стертон имеет в виду протестантизм. Список литературы Для подготовки данной работы были испол ьзованы материалы с сайта http://istina.rin.ru/

Приложенные файлы


Добавить комментарий